Сказка о говорящей рыбе

Жила-была говорящая рыба. Была она давно, задолго до нашего с вами рождения. И жила далеко – там, где ни вы, ни я не были и, скорее всего, не будем. Да в прочем и не важно это – где и когда она жила. Главное, что было это.

Впрочем, нет. Соврал я. Важно где она жила. Жила она в озере. В ма-а-аленьком озере. Дети, которые жили рядом с озером, переплывали его каждый день (а там было тепло, где жила наша говорящая рыба) и их мамки совсем не волновались - озеро было к тому же и неглубокое. Так, не озеро – озерцо.
Откуда появилась там говорящая рыба – никто не знает. Но шел как-то один мужик домой поздно ночью мимо этого озерца… Нет, не пьяный шел. Там где говорящая рыба жила вообще пьяных не было. Никто не знает почему, но не было. Рыба говорящая была, а пьяных не было.
Так вот, шел этот мужик домой и услыхал, вдруг, как поет кто-то на берегу. «Ну, - думает,- наверное, девка, какая искупаться голышом среди ночи решила. Пойду-ка, погляжу кто это. Авось и мне чего обломится». Мужик этот, надо сказать, хоть и женатый был, но уж очень был любитель по женской части. И сейчас он шел и думал чего бы такого жене своей рассказать, чтобы за порогом спать не оставила. Впрочем, жена его любила. Знала, что гуляет, а все равно любила. «Любовь зла, - говорили там – полюбишь и бобра». Это так говорили, потому что козлов у них не было. И пьяниц. Рыбы говорящие были, бобры были, а пьяниц и козлов не было.
Вот свернул наш мужик поближе к озеру, смотрит, а там - девка стоит в одной сорочке и, задравши голову, песню поет. О звездах, о луне, о чем обычно поют. Признал тут мужик, что это юродивая – была у них такая – которая, значит, с деревьями разговаривает, с цветами, говорит, что они все знают, и ей рассказывают – от того и радостно ей, что она тоже все знать будет. Смекнул тут мужик, что их двое всего на берегу, да и кто потом юродивой поверит? Употребил он ее, значит, и пошел себе домой. Только чуть отошел – слышит, а она о нем поет. Страшно ему стало. Испугался он, что, а вдруг поверят. Одно дело по бабам шастать, которые совсем не против, а другое – юродивую испортить. Ведь могут и обидеться. Могут и не понять. Решил он тогда вернуться и притопить девку. Чтобы лишнего не болтала. Мужик он был сильный, работящий. Правильный, в общем, мужик, решительный. За таким, - говорят, - как за каменной стеной. Решил – сделал. И пошел домой, насвистывая. Жена его и не бранила, что поздно пришел, говорю же – любила потому что. В дом завела, обогрела, накормила, приласкала, как водится.
Утром вышел мужик на крыльцо. Хорошо ему, радостно. Хороший мужик был, умел радоваться. Да и чего не порадоваться, коли солнышко светит, птички поют, жена по кухне хлопочет. Детишки вот-вот проснутся, бегать начнут, смеяться будут, тоже, значит, радостные. Хорошо живется, коли семья большая да счастливая.
Смотрит мужик на озеро, а там уж и люди собрались. «Ну, - думает, - маленьким камнем я девку привалил. Разбухла и сплыла, растакая. Надо хоть пойти поглядеть».
Справный мужик был - быстро собрался. Одна нога здесь – другая там. Стоит уже возле озера и высматривает, как девку вытаскивать будут. Только все не вытаскивают мужики, а сами на что-то глядят. Да детишки, которые раньше проснулись, бегают кругом и галдят.
Только хотел, было и наш мужик протолкаться вперед - поглядеть, что же там такое, как видит – юродивая в толпе ходит и не помятая вовсе, и живая. И не привыд какой - люди ее видят, дорогу уступают. «Ну, - думает мужик, - приснилось мне все. Не пела она тут ночью песни». Аж смотрит – все на него косятся как-то и расступаются вокруг. Прислушался, а от воды песня льется, да все про него – про то, как он девку ночью полюбил и притопил опосля. Это рыба пела. Ага, говорящая наша рыба. Та, о которой весь сказ. Голову она из воды высунула и поет. Как девкой была, да как веселилась. Да как мужика этого повстречала.
Все село скоро собралось. А то как же. Бобров у них полно – каждый день увидеть можно. А рыба говорящая только вот впервой показалась.
А то чего поет – то решили, что приснилось ее что-то. Кто ее рыбину знает, что им присниться может.
А юродивая все вокруг нее ходит, сестрицей кличет. Расплакалась даже. Такого за нею никогда не водилось. Все веселая была, песни пела, а тут на тебе…
Порешили, значит, всем громадой рыбу изловить, зажарить и съесть. Рыба-то волшебная, такую, слыхали, если съесть, то можно вечную молодость получить или исполнение трех желаний. А кто же от такого счастья-то откажется. Тут кто-то и подсаку принес, изловили быстро рыбу. Жарить понесли. Рыба не то чтобы здоровая, на локоть всего. Но по кусочку малюсенькому всем хватит. Люди там справедливые жили. Если делить, то на всех. Зажарили, значит – разделили. Даже детишкам самым маленьким по кусочку дали. Ну да. А кто ж не хочет, чтобы его дети счастливыми были. Разделили и смотрят, а два кусочка лишние. Ну, один-то понятно – юродивой – решили, что вернется девка к вечеру и съест. А второй кого? Начали по головам глядеть, а нету еще мамки этой юродивой. Стали искать, а она за амбаром повесилась. Кто его знает почему. Сроду в этих местах никто не вешался. Ну, бывало, хлопцы по молодости подерутся – зашибут кого ненароком... А чтобы сам кто-то повесился – не бывало такого. Ну, решили, что раз рыба волшебная, то может и тетку эту оживит. Вбросили ей кусочек в рот – нет, не оживает. Подождали еще чуток, а тетка вдруг сморщиваться начала, кожа на ней сохнет шелушиться. Вот еще чуток и вся песком рассыпалась. Решили тогда рыбу не есть, а выкинуть ее. Счастье дело наживное, а в прах – завсегда успеется. Собрали все кусочки, спалили посреди двора и пепел развеяли. Да и разошлись по своим делам. И забыли уже через неделю. А чего там помнить – ну была рыба, ну говорящая. Тоже мне – диво нашли. А вон приходили цыгане – тварюку пострашнее показывали. Козлом звали.
И юродивую свою больше не видели. Сгинула она. Думали сначала, что коли мамка повесилась, то дочка утопнуть могла. Аж проходит время – не всплывает. Ну и тоже забыли. Только вот перестали там дети родиться через какое-то время. Те, что были – подрастали, а своих не заводили. И земля потом солончаками взошла. А потом и озеро высохло. Но то все не сразу случилось. А лет, эдак, через пятьдесят, если не ошибаюсь. К тому времени про юродивую все забыли уже. И про рыбу говорящую, что она сестрой звала, забыли. И про мамку ихнюю, кто знает чего повесившуюся. Только старики иногда вспоминали, как цыгане козла диковинного приводили. А потом и их не стало.
А вот юродивая никого не забыла. Ни мамку свою, ни папку, утопившего, ее, ни как рыбой была, не забыла.